С1949 года, после очередной партийной резолюции о формализме в музыке и очередного сильного испуга, после очередных его покаянных писем в адрес всех пленумов, а также в адрес отдельных всемогущих товарищей Прокофьев и вовсе перестал вылезать из стен дачи на Николиной Горе (а он ведь так любил суету, так любил слушать сплетни и, главное — комплименты в свой адрес — ими полны полторы тыщи его былых дневниковых страниц). Прожил он после этого не слишком долго, но больше всего ему не повезло со смертью. Она не только не стала днем всенародного горя — ее практически не заметили и замолчали, ибо он имел неловкость (и бестактность) умереть в один день с лучшим другом современной музыки, с величайшим Вождем и Учителем «левой интеллигенции» всех стран и народов, имевшим лагерную кличку Гуталин. Прокофьев умер 5 марта 1953 года. Кто мог узнать в такие дни о смерти советского композитора? Разве самые близкие. Даже упоминать о такой мелочи было как-то неловко на фоне великого всемирного горя… Март 1953 года… Помнится, мы шли ночью с друзьями по Бульварному кольцу, чтобы, спустившись к Трубной, добраться до Колонного зала и увидеть охладевший труп усатого бармалея в гробу. У Рождественского бульвара вышла долгая заминка, стояли толпой, переминаясь с ноги на ногу на мартовском мокром снегу, и я, рассеянно взглянув на газетный стенд, увидел вдруг внизу последней полосы газеты, заполненной печатными воплями всенародного горя (в самом низу, где адрес редакции), — увидел две строчки в черной рамочке — «Сергей Сергеевич Прокофьев». — Гляди! — крикнул я другу, все еще штурмовавшему толпу вождепоклонников, — Прокофьев умер. Стоявший спиной к стенду молодой, румяный милиционер отозвался на мой крик дружелюбно: — Тут разве кто выживет? Вона гляди сколько обуви! Тут и я разглядел солидную кучу бесхозных галош и ботинок на обочине бульвара. — А люди эти где? — Люди уже где-нибудь там, — молодой мент с опаской покосился на небо, и я понял, что там, в небе, ему чудится усатый наш бог — Гуталин, который все еще требует жертв…