В общем, уже было и в Фавьере все, что привело эфроновское семейство к страшному концу, верный был этап на пути бедной поэтессы к елабужской петле, к самоубийству. Однако она еще жива, она надеется, она томится. Вот и письмо о томлении. В следующем письме Цветаева рассказывает, как она была счастлива, увидев на фавьерском пляже заезжего чеха, это не русский бедолага эмигрант, а «какой-нибудь, — пишет Цветаева, чиновник, наверное, долго мечтавший и копивший — и ждавший, чтобы дочь кончила школу. Очень трогательно. Правда, дальше в публикации пропуск целых десяти строк. Замечательная поэтесса и выдающаяся женщина привыкла быть в центре внимания, а тут… Впрочем, до страшной развязки и самоубийства в результате слишком близких ее контактов с чекистами оставалось Марине Ивановне еще лет шесть, так что тем летом 1935 года в конце концов все устроилось. Поэтесса все же познакомилась с несколькими дачниками и, наконец, встретила молодого филолога-слависта Бориса Унбегауна. До ушей этого супернаучного Унбегауна («в типе Даля») парижские черные слухи могли не доходить, он жил, вероятно, XVI века славянскими перегласовками, собственными каламбурами («тут все виллами по воде писано», — говорил он о Фавьере), и для него встретить русского поэта, большого поэта — языкотворца, — для него это было удачей. На даче Унбсгаунов Цветаева читала свою прозу о Волошине, и впоследствии одна из молоденьких тогдашних купальщиц (подруга Ариадны Эфрон и дочь писателя Бориса Зайцева) вспоминала: «Было очень много народу, и это чтение было великолепно, очень интересно!». Такой вот эпизод из жизни средиземноморского эмигрантского Коктебеля, который назывался Да Фавьер. Эпизодов было много. Дважды приезжал сюда молодой эмигрантский поэт, самый, наверно, талантливый из молодых «монпарно», настоящий «царства монпарнасского царевич» Борис Поплавский. Он погиб вскоре после своего второго лета в Фавьере, погиб раньше Цветаевой, хоть был лет на десять ее моложе.