Тут встречаются деревушки, где — точно на Валдае или в Верховьях Волги — живет одна старушка в одинокой избушке (и почтальон совершает долгое путешествие, чтоб доставить ей газету). Понятно, что такие красота и безлюдье не могли не вдохновить художников, прожектеров-экономистов и простых сумасшедших. Чего они только ни придумывали, чтобы вселить жизнь в эти края. Одни предлагали поставить здесь гигантский спектакль о былой жизни сельской Франции. Другие требовали создания национального парка и заповедника. Третьи… Оказалось, что оверицы против. Вообще, против. Да и не верят они в перемены. Ну вот говорили — пройдет автострада, и все изменится. Прошла — ну и что? Говорили — завезут живчиков-португальцев… Ну и что? Завезли. У португальцев изменился характер, они стали тут упрямыми, как овернцы, стало быть, интегрировались. А я и вообще рассуждать о национальном характере не берусь. Пусть рассуждают специалисты по нацвопросу, которые этим кормятся или выигрывают этими сомнительными лозунгами избирательные кампании. Кто был великий Паскаль? Овернец, уроженец Клермон-Феррана, ну и что? Похож он на овернца? Хотя, конечно, иногда и писатели, желая продемонстрировать свою наблюдательность, берутся за эту скользкую тему. Люди серьезные пожимали плечами. На мой вопрос об овернцах они надвигали на нос очки и объясняли, что нынешняя Овернь и племя авернов составляли некогда (очень давно, впрочем) истинное ядро галльской конфедерации. Но и в более поздние времена родственники для ведения хозяйства объединялись здесь в семейные коммуны. Семейные связи были сильны и еще позднее — коли нужны совет или деньги взаймы, овернцы обращались к своим. Что-то от этого уцелело, жило еще и в конце позапрошлого века, когда в поисках работы стали убегать овернцы в города и убегали до тех пор, пока не опустел край, чуть за мильон уже осталось населения. Зато в Париже овернцев обнаружилось чуть не триста тысяч.