В 1994 году правый депутат от Вандеи Филипп де Вилье, создавший тогда собственную партию, пригласил жившего в то время в США русского писателя-изгнанника Александра Солженицына принять участие в открытии мемориала мирным жителям вандейской деревни Люксюр-Булонь, которые были некогда поголовно вырезаны войсками, посланными революционным Конвентом на усмирение Вандеи. Солженицын приехал и замечательно выступил на многолюдном сборище французов, рассказав им, как большевики усмиряли восстания собственных крестьян, пытаясь в точности повторить опыт кровавой французской революции, которая, как все революции, выпустила из человеческих душ наружу «инстинкты первобытного варварства» и «темной стихии зависти, жадности и ненависти» (слова Солженицына). Мне довелось присутствовать на этой встрече от французского радио и довелось до хрипоты спорить там с интеллигентными посланцами «Либерасьон» и «Монда» (помнится, это были А. де Годмар и Н. Занд). Для них было несомненным, что всякая контрреволюция как выступление против священной для французов Великой Революции с ее, что ни говори, Декларацией прав человека должна была быть наказана, но конечно, лес рубят, щепки летят, и делать из Вандеи (да еще с помощью правого депутата) символ… — Да, конечно, символ, — неинтеллигентно прерывал я интеллигентных собеседников, — символ сопротивления насилию и символ слепого революционного террора. Кажется, именно здесь кончался наш диалог, которому я не слишком был обучен, и попер мой монолог (я неплохо его помню, ибо ухитрился его вскоре напечатать в «Новом русском слове»), в котором я безжалостно попирал нормы светской беседы, европейской терпимости и французской грамматики. Наверно, эти «щепки», эти людишки, которыми, по мнению какого-нибудь Луи Арагона, не жаль было пожертвовать во имя «счастья народа», наверно, эти французские и русские «щепки» еще больше ранили меня тогда, чем нынче.