Я иду мимо белых домишек, мимо старых мельниц (по большей части жилых и уже бескрылых, впрочем, одна из них, как прежде, служит маяком), — иду и вспоминаю, как писал о близком ему Олероне Пьер Лоти: «Деревни с низкими белеными домиками, такими же белыми, как алжирские касбы, окруженные цветами, умеющими сопротивляться морскому ветру». Разве не странно, что он сравнивает Олерон с Алжиром, а не наоборот. Что ж, сердцу не прикажешь. В своем завещании Лоти оставил просьбу позаботиться о его домашних животных (кошки, черепахи) и подробную инструкцию об уходе за цветами, которые он так берег, а также за кустами тетушки Клэр в Сен-Пьере: «Им уже семьдесят лет, и каждую весну они цветут снова… Нужно всякий год менять почву… И настоятельно прошу посадить несколько их черенков в саду на острове Олероне возле моей могилы». Он умел ценить красоту Олерона, великий странник Пьер Лоти, и не раз писал о ней: «Здесь небо, обычное синее, здесь большие пляжи и большие сосновые леса, пахнущие смолой и мхами, здесь ковром расстилаются бессмертники и розовые гвоздики, распространяющие благоухание…». Я мирно шагаю на закате вдоль пестрых, разноцветных устричных сараюшек у Дороги устриц — каналы, водоемы, «claires»… Здесь восемь сотен мелких семейных хозяйств, добывают 20 000 тонн устриц, терпеливо ждут, когда они дозреют в водоемах, когда втянут в себя все ароматы моря… Мимо лабиринта каналов и водоемов, мимо пестрых сарайчиков бесчисленных устричных хозяйств можно дойти до самого Шато д’Олерон, Олеронского Замка. Никакого замка я не вижу, но сохранились укрепленные Вобаном крепостные стены и пять башен с бастионами (Кольбер привез сюда Вобана в 1666 году и заказал ему проект застройки, которая началась лет двадцать спустя). Ценитель старой военной архитектуры обнаружит здесь множество ворот и мостов, хотя кое-что разобрали для удобства автомобильного транспорта в 1924 году, кое-что разбомбили в самом конце Второй мировой войны, а кое-что «расчистили» в 1950 (за «преобразователями» нужен глаз да глаз)…