В узкие проемы в кладке входит в заводь (и выходит из нее) морская вода, а в самой огромной ловушке и на стенках ее остаются рыбы, устрицы, разнообразные моллюски. Потом рыбаки глушат рыбу, отлепляют от стен моллюсков и все складывают в ивовые корзины, с которыми и сейчас разгуливают по острову мужики в резиновых сапогах. Этот остроумный способ рыболовства существовал на островах Ре и Олерон уже и в XIV веке. Для тех, кто не плавал и не знает, как, в сущности, неповоротливы суда и как часто они терпят кораблекрушения, маяки представляются неким романтическим пережитком старины, вроде замковых стен с бойницами. Так что на Олероне, где нет приличных замков, прогулка к Шассиронскому маяку особенно привлекательна. Маяк поднимается на высоту сорока трех метров, и, одолев 224 ступени, можно увидеть и остров, и великолепную океанскую панораму, и коварный Антиохийский пролив. Первый маяк построен был тут еще в 1685 году, нынешний — в 1836. На вершине маяка раньше жгли дрова, потом уголь, потом светила там масляная, позже газовая, еще позже ацетиленовая, а с 1930 года — электрическая лампа. Сен-Дени — крошечный курортный городок. В нем тоже есть церковь романского стиля, однако носящая следы переделок и не такая красивая, как в Сен-Жорже. Подобно Сен-Пьеру и Бойярдвшно, городку Сен-Дени посчастливилось попасть в русскую прозу. Во время войны в Сен-Дени жили русские дачники-эмигранты, и двое из них — сын известного писателя Леонида Андреева Вадим Андреев и его друг (позднее репатриант) Бронислав Сосинский — были литераторы. В конце 60-х годов в ленинградском журнале «Звезда», а позднее — в московском издательстве «Советский писатель» был напечатан роман Вадима Андреева «Дикое поле», где найдешь и Олерон, и Сен-Дени, и французское «сопротивление». Вот как описывает Андреев приближение к Олерону с континента: Стали ниже и корявее от постоянных ветров придорожные деревья, суше и острее стебли диких трав, виноградники сменились большими полосами необработанных полей. Но больше всего изменился воздух: пахло солью, йодом, сухим бессмертником, цветущим тамариском, и ветер приобрел особую упругость — как будто широкая и мягкая ладонь толкала в грудь и затрудняла движение».