Уже вечерело, слева дорога с полчаса, наверно, тянулась вдоль глухих, высоких оград, а справа была пропасть, и похоже было, что спальный мешок для ночлега приткнуть мне будет негде. И вдруг открылась калитка в ограде, и на дорогу вышел высокий сутулый монах в рясе, подвязанной веревкой, в танках на босу ногу. Я выскочил из машины н сказал: «Брат мой (все люди казались мне в ту пору братьями)! Земля ваша огромна, а мешок под небом постелить негде… Он улыбнулся мне заговорщицки, вернулся к калитке в стене и крикнул: «Синьора Чечилия…» Вышла застенчивая крестьянка Циля, вся в черном. За спиной ее желтел лимонный сад. Монах объяснил ей, что мне негде переспать ночь, в моем собственном мешке… Заходите, — сказала она, — дом большой… Пустой дом… Зачем мне дом? — воскликнул я, — хоть тут, под лимонным деревом… Я обернулся, чтобы сказать спасибо веселому францисканцу, но он уже был далеко — размашисто шагал по дороге в своих тапках. С тех пор как увижу рясу, подпоясанную веревкой, увижу их монастырь или хотя бы руины монастыря, как здесь, непременно вспоминаю ту дорогу близ Сейано… А с сеньорой Чечилией я еще долго потом переписывался из Москвы… У дома №20 по той же Гранд-Рю-Сент-Этьен мне вспомнилась другая, сильно уже немолодая, русская сеньора, с которой мне доводилось беседовать о Везелэ на парижском бульваре Монпарнас. Она рассказала мне, что у нее с мужем был дом, даже, кажется, два дома в Везелэ, и в одном из них до сих пор размещается какой-то Дом дружбы с зарубежными странами под названием «Жан-Кристоф». Доска на доме 20 подтвердила сведения, сообщенные мне пожилой русской дамой у нее на парижской кухне: действительно, в 1938 году известный французский писатель Ромен Роллан перебрался из Швейцарии во Францию и поселился в Везелэ, в родной Бургундии (он родом был из Кламси и даже написал роман о Кламсн — «Кола Брюньон», название которого кембриджский студент В. В. Набоков остроумно перевел как «Николка Персик»).