Поразительное дело — не забывали они свой опустевший край: объединялись в землячества, которыми кишел Париж. Трудились за стойкой допоздна, вкалывали, помогали друг другу, и к исходу минувшего века принадлежали в Париже оверицам 6000 кафе, отелей и ресторанов. Принадлежало им 80 процентов тех важных забегаловок, которые здесь называют «бар-табак»: они одни имеют право продавать сигареты, табак, почтовые и гербовые марки. Как такое случилось? Нелегко уследить. Я когда-то изучал такой же массовый «отход» в столицы из близкой моему сердцу Ярославской области и обнаружил, что ростовчане, например, уходили в Москву, а уроженцы Данилова, Рыбинска, Мышкина, Любима шли в Петербург (это была «питерщина»). А квалификация была та же — половыми в кабаке, продавцами. Ну а трудолюбивые овернцы уходили в Париж — гарсонами в кафе, разносчиками угля, водоносами. И вышли в люди водоносы — торгуют пивом, притом не по мелочи. Подсчитали в конце прошлого века (20-го), что на пиве у овернцев годовой доход больше полсотни мильонов долларов, а на розничной торговле чуть меньше. Овернец стал популярной фигурой и в парижской жизни, и во французской литературе (не говоря уж о городском фольклоре, об анекдотах и шутках). Но шутки шутками, а овернцы продолжали трудиться и богатеть, опираясь на семейную и земляческую помощь. И молодой человек, покинувший одну из этих вот живописных деревушек, что минуем мы сейчас на нашем пути, приезжал в Париж, приходил на совет земляков, получал иногда взаймы от своих великих оптовиков, но и верность им соблюдал, чужих людей, разбогатев, не брал в дело. Здешняя пресса пишет об этом с плохо скрываемым восхищением, люди безответственные употребляют некрасивые слова вроде семейственности, монополии, мафии… Не так давно, сидя в знаменитом монпарнасском кафе Клозери-де-Лила» (том самом, где Ленин когда-то играл в шахматишки, а Хемингуэй толковал о хитростях прозы), слышал я разговор о новом хозяине этого кафе, который до того и «Кафе де Флор» тоже купил — сбылась его мечта…