Типично французская демагогия. Действует на толпу безотказно. Кстати, этот способ — гнать толпу на смерть под страхом верной смерти, он пережил века… Но, надо сказать, и Ришелье взялся за дело всерьез. У него был хитрый строитель по фамилии Метезё, так он закрыл вход в гавань — бревнами, насыпями из камней, в общем, перекрыл. А с суши город был осажден. Так что к осени 1628 года в городе начался голод, и в конце октября бесстрашный город сдался. А 1 ноября уже и король в него вошел. Из 28000 душ жителей в живых оставалось всего тыщ пять, не больше. В домах были одни трупы. — Ну, а всадили ему в грудь кинжал, этому коротышке, который загубил все свое население? — Что ты! Все давно забыли. Жан Гитон выжил и потом успешно служил королю, еще больше четверти века. — Печальная история. — Куда уж печальней. Печальней этого разве что Великая Французская революция и Великий Террор, который французы до сих пор весело отмечают в июле. — Ну, а этот дьявольский писатель, который овладел сестричкою адмирала через подземный переход? А вот тут как раз все кончилось распрекрасно, — мой друг Сережа оживился и заказал еще пива, — они поженились и жили в счастливом браке. Он ее просто обожал, эту Соланж. И она его полюбила. Не верите? Но так бывает. Вот у моей маменьки была в Москве знакомая по фамилии Таратута… — Известная фамилия, — сказал я, что-то припоминая и с упорством одолевая набирающий силу склероз. — Еще б не известная. Так вот эта старушка все время вспоминала с большой нежностью своего покойника-мужа… А между тем… — Постой-постой! — сказал я, торжествуя победу над склерозом, — это был тот самый, что женился по заданию большевистской партии, специально чтоб отжулить у наследников бедного Шмидта деньги убитого и отдать их Ильичу… Он самый, — сказал Сережа. — Уж Ильич, до чего был равнодушен ко всей этой этике-эстетике, и тот называл его сутенером. А вот видишь, чем кончилось? Счастливым браком… Но, конечно, моя маменька могла не знать всех этих подробностей. Да и бабушка Таратута могла их не знать.