Только «русские пироги» я не опознал, потому что так называли в Варшаве странные местные пельмени. Лет десять спустя мне открылась тайна варшавского меню (а заодно и того, что я почти сразу заговорил в Варшаве на якобы незнакомом мне польском): разыскивая под Минском деревню моей бабушки (Смиловичи), я наткнулся на заброшенное польское кладбище и понял, что бабушка выросла в польской деревушке («мястечке»). Конечно, не все объясняется так просто. Отчего, попав в Бухару, я сразу влюбился в среднеазиатскую кухню (да кто ж в нес не влюблялся?). Конечно, и здесь можно грешить на неведомые гены. Или вы скажете, что это просто очень вкусно (вот ведь и французы обожают и китайскую, и ливанскую, и греческую, и марокканскую кухню). Но что такое вкус? Как он меняется от страны к стране, от поколения к поколению? В любимом моем романе В. Набокова («Пнин») есть смешной эпизод. В штате Вермонт русские гости наслаждаются великолепным обедом, приготовленным русской кухаркой хозяина. Молодое русское поколение за столом к разносолам не притрагивается и терпеливо ждет конца обеда. Потом дети едут в соседнюю лавчонку и, купив там пакеты с промасленными, солеными и сухими, как бумага, чипсами, отводят душу под громкую музыку… Бывают, впрочем, и эпизоды, опрокидывающие все мои ненаучные гипотезы. У меня был в Петербурге издатель, настоящий герой нашего времени. Уже в пору перестройки он перебрался из глухой деревни, где он водил трактор, в северную столицу, где он стал водить троллейбус Потом он стал торговать конфетами на книжной ярмарке. Наблюдая весь день за самоуверенными книготорговцами и книгоиздателями, он пришел к выводу, что хотя он не читал ни Шопенгауэра, ни Аденауэра, он даст фору всем этим фраерам. И дал. Стал и книгоиздателем и книго-продавцом. Он выпустил (на пару с другом) две мои книги и даже заплатил за работу (а это всегда процесс мучительный для любого, самого интеллигентного предпринимателя). Потом он приехал в Париж. И тут обнаружилось, что он обожает устрицы (о которых он раньше и не слыхал).