Зося, видать, была хороша в молодости и, как смутно намекают соседки, украсила голову гиганта Дюбуа не одной парой рогов. Но и он был хорош, огромный, упрямый, как баран: ни за что не хотел регистрировать брак. Нынче-то это и здесь, в деревне высший шик — просто жить» со своим дружком-сожителем (да и разводы в новом поколении в порядке вещей), а тогда это значило жить во грехе. Все же родила она ему красавиц-дочек и двух сыновей. Старший сын на кого-то там учился недолгос время, недоучился, стал где-то секретником или начальником отдела кадров по каким-то атомным делам, разбогател, накупил домов по всей Франции, а младший, смирный работяга Жак, тянул лямку с отцом, крестьянствовал. Дети левого интеллектуала Дучо растут сельскими, шампанскими. Но смесь кровей (итальянской и голландской) заметна. После войны все соседи купили первые свои тракторы (хотя бы и советские), а старший Дюбуа говорил, что он своих першеронов ни на что не променяет. Я еще застал его першеронов — огромные такие лошади, высотой с дом. Но не больно-то Дюбуа успевали за тракторными соседями, и молодому Жаку было стыдно. Спорили они с отцом каждый вечер — вечный шум стоял в доме. А однажды вечером пошла Зося зачем-то на конюшню и видит — висит ее меньшой, висит на вожжах, болтается — лишил себя жизни. Зося аж потемнела с лица… С этого дня, — сказала она великану Дюбуа, — больше я с тобой никогда не лягу. И не легла. Была у нее поздней какая-то раковая опухоль, но ее вовремя вырезали, и она долго еще прожила. А его в скорости настиг удар, был он парализован. Тут-то и пришло время ее торжества. Помню, идем мы с доченькой по дорожке за их садом (ей еще был годик) и слышу кто-то кричит: Месье, месье, помогите! Я не сразу сообразил, что это мне, не сразу понял, что это из их окна старик Дюбуа кричит. Сообразив, пошел к нему с доченькой, спросил, чем ему помочь. А он штаны не мог натянуть одной рукой, да и встать ему было тяжело, огромен был. Помог я ему как мог и тут вдруг слышу — в соседней комнате страшный какой-то тарзаний визг. Кто там у вас, индейцы? — говорю. — А дома-то вообще есть кто-нибудь? Он молчит.