По традиции сюда продолжали ездить и те, кто бежали во Францию после октябрьской катастрофы 1917 года. Одним из первых эмигрантов, добравшихся во Францию через Японию и Америку, был молодой, талантливый и уже довольно известный в свои 30 лет русский композитор Сергей Сергеевич Прокофьев. Надо ему отдать должное, он рано почувствовал, что в Питере будет худо, что надо бежать. Но может, то, что он не пережил голодухи и насилия 1919 года, сыграло позднее в его жизни не лучшую роль. Выпустили его из России весной 1918 без труда. Его, как многих, благословил на отъезд Луначарский. Может, даже имел товарищ Луначарский устное указание: пусть, мол, бежит вся эта интеллигентская шваль… И вот молодой Прокофьев уезжает завоевывать мир. Как человек практичный он больше всего озабочен вывозом денег. Вот последняя его российская, ностальгическая, запись, так сказать, «прощание славянки», в его недавно преданном гласности дневнике (отплытие в Японию 29 мая 1918 года): Хотя пароход был заранее расписан, но по протекции получил место второго класса, чему был очень рад, так как готов был ехать в третьем. Но цены (обменные — Б. Н) получил очень скверно и в последнюю минуту 5-60, т. е. доллар за 11.20 — это преотвратительно… Итак, прощайте, большевики! Прощайте, «товарищи»! Отныне не стыдно ходить в галстуке и никто не наступит на ногу». Потом были огромное путешествие через Японию, Гонолулу и США. Были надежды, успехи. Но выяснялось понемногу, что есть «конкуренты» — Рахманинов, Стравинский, даже молодой Дукельский, даже ничтожный Кохно… А ездить хотелось только в 1 классе, на 3-й класс молодой гений, музыкальный «футурист» был не согласен. Согласен он был и лишь на 1 место в музыкальной иерархии и вот прагматический человек Прокофьев приходит к идее репатриации. Приходит знакомым уже эмигрантским путем — через «евразийские», «сменовеховские» идеи, через дружбу с соблазнителями, с агентами влияния, с простыми разведчиками.