Помню, как во время самой первой своей (туристской) поездки по Франции я уговорил гида нашей писательской группы Наташу сделать остановку в Сен-Реми-де-Провансе. Я и сам не сразу вспомнил, что мне там нужно, но уверен был, что о чем-то мне говорит название этого городка. Увидев же близ стоянки автобусов скульптуру работы уроженца города Смоленска Осипа Цадкина («Ван-Гог, читающий письмо брата»), я вспомнил все. Эльзасец Альберт Швейцер, книгу о котором я писал тридцать лет тому назад в заметенном снегами подмосковном лесу, был в годы Первой мировой интернирован в Габоне, как немецкий подданный, потом содержался в лагере в Сен-Реми-де-Провансе. Глядя на просторную залу монастырского приюта, в котором содержали «пленных», Швейцер долго не мог вспомнить, где он мог видеть эту залу, и наконец вспомнил — на рисунке Винцента Ван-Гога. Это была та самая комната приюта Сен-Поль-де-Мозоле, комната с изломом железной печной трубы, где находился на излечении Ван-Гог. Ее-то он и обессмертил на своем рисунке. Старый больничный приют, Ван-Гог, Швейцер, друг Модильяни Осип Цадкин — это было то самое, что Набоков называл «прозрачностью предметов», то самое, что придает особую прелесть путешествию, а часто и составляет его смысл. Созерцание пейзажей, улиц, домов, предметов, обогащенных памятью, ассоциациями — историей собственной жизни, историей человечества, патиной культуры и древности. Когда я вторично вернулся в маленький, прелестный Ссн-Реми-де-Прованс, уже без автобуса, без спутников и без спешки, я убедился, что историческая память его еще более многослойна. На залитой солнцем площади Жореса старики играли в шары, в извечный французский пстанк. Но площадь эта хранила отзвуки шагов лигурийцев — второе тысячелетье до нашей эры. Поздней, солдаты VI легиона римской императорской армии, залечивая раны после замирения лигурийцев, приходили на постой сюда, в свой благословенный Гланум, неся ему мир, Pax Romana и процветанье.