Константин Терешкович далек от духа русской живописи, духа конструкции разложения действительности. Обычно люди, пытавшиеся так писать, отличались грубой пестротой, как, например, Судейкин и весь «Мир искусства». Терешкович сумел этого избежать, и в этом его очарование. Беспрерывная весна и солнечное утро на его картинах по-своему нежно реалистичны. У него чрезвычайно редко в России встречающееся положительное, оптимистическое ощущение жизни, а не пестрое раскрашивание в стиле Малявина. «Портрет Терешковича, полный воспоминаниями о Гогене, — чрезвычайно удачная неудача этого разнообразного и импульсивного художника, истинного Моцарта молодого Монпарнаса, Моцарта, глубоко испорченного Монпарнасом, столь часто спешащего и халтурничающего, но столь же часто переходящего от почти неприятной яркости к чистейшим и нежнейшим высотам ремесла». Знакомство Поплавского с Терешковичем относится к самому началу 20-х годов. К этому времени девятнадцатилетний москвич Терешкович (отец его был директором знаменитой подмосковной психушки «Канатчикова дача», которой еще в детстве стращали меня отец с матерью) успел окончить реальное училище в Москве, поучиться живописи у П. Кузнецова, послужить в Красной Армии, поработать на чайной плантации близ Батуми, перебраться в Константинополь и там послужить в британской кавалерии (даром что ли в лучшие годы он завел себе конюшню), добраться без денег и документов до Марселя, а потом и Парижа, подружиться с М. Ларионовым, М. Шагалом, П. Кременем, М. Кислингом, X. Сутиным, написать статью, критикующую эстетику «Мира искусства», и еще, и еще… Дневник Б. Поплавского свидетельствует, что в ноябре 1921 Терешкович и Поплавский с компанией друзей отправились в деревню под Парижем писать пейзажи. Что целых десять дней они ели яблоки, играли на бильярде, рисовали, а Поплавский иногда при этом целыми днями молился.