В конце нюня 1935 года Пастернака вдруг послали (к его удивлению и в самый последний момент) на организованный службами ГНУ в Париже (через Кольцова, Эренбурга, Арагона и прочих сотрудников) писательский «антифашистский» конгресс «Самого Горького» за границу не выпустили и в утешение «попутчикам и «невинным» в Париж отправили «своего» Бабеля и насмерть испуганного этой комбинацией Пастернака. А в кулуарах конгресса Пастернака настигла Марина Цветаева, с которой он в более беспечные 20-е годы вел долгую платонически-ннтимную переписку. Надеясь, вероятно, все же на «настоящую встречу», Цветаева для начала стала просить у Пастернака совета — возвращаться ли ей в Союз. Дело в том, что муж ее Сергей Эфрон еще в 1933 году просил дать ему советский паспорт, а ко времени открытия Конгресса был уже лет пять, а то и больше как завербован ГПУ-НКВД (вместе с дочерью). Несмотря на всю рискованность таких разговоров, Пастернак честно дал понять Марине Ивановне, что он бы на ее месте повременил с отъездом и вообще поостерегся (в Москве было намного страшнее, чем даже на этом гепеушном конгрессе). Однако Марина с ходу начала спорить с приезжим Пастернаком, с темпераментной глухотой доказывая, что там, в Москве, ее оценят, что там у нее все-таки настоящие читатели и «круг настоящих писателей, не обломков». Продолжать этот бессмысленный спор в кулуарах дворца Мютюалнте, кишевшего агентами НКВД и Коминтерна, было для Пастернака до крайности небезопасно, и он попросту сбежал (сказал, что должен выйти за папиросами). Цветаева то ли ничего не поняла, то ли делала вид, что не понимает. Она утверждала позднее, что главная вина Пастернака (и ее, Марины, главная «обида») заключалась н том, что, возвращаясь домой из Парижа, Пастернак не заехал в Германию повидаться со своим отцом. Так, словно Пастернак был вольный странник, а не перепуганный до смерти поднадзорный человек…