Доподлинно известно (всем гидам), что если в сумерках смотреть с упорством и верой на место былой трагедии, то увидишь силуэты — и влюбленных, слившихся в поцелуе, и папы, держащего арбалет наготове… Но и это еще не все. Имейте терпение и вы увидите в смутной дали, как Родольф выезжает из ворот своего замка на белой лошади. «Красиво», — скажете вы и будете удивлены моей кислой миной. Что ж, признаюсь, что с недавних пор я видеть больше не могу белых лошадей. Лет пять назад я начал сочинять серию телепередач о людях русской эмиграции для московского канала «Культура» (называется «Парижский журнал»). Всякий знакомый с седьмой (или уже восьмой?) музой знает, что от автора по части конечных результатов зависит не слишком много. Отснятый материал отвозят в Москву, и там какой-нибудь из режиссеров (это уж какой достанется, хорошо, если это умница Яша или тонкая Нелли, не то беда), дорвавшись до парижского «сырья», начинает клепать «нетленку». Нетленка — это то, что уже было, имело успех лет сорок назад и никуда от нас не уйдет. Нетленной в документальном или каком другом фильме считается почему-то белая лошадь на берегу пустынного моря. О чем бы я ни говорил перед камерой в Париже — о старом русском профессоре, о советском или царском шпионе, о философе Бердяеве, о шахматисте или филантропе, на экране непременно появится белая лошадь. И тяжело побежит, тяжело мотая гривой. Так будет. Потому что это красиво, потому что это верняк, это настоящее кино. Увидев лошадь, я огорчаюсь. И не только потому, что эта страдающая одышкой лошадь не имеет никакого отношения к нашему рассказу, но и потому еще, что надежные кадры эти сняты были лет сорок тому назад и бедную лошадь давно свезли на живодерню… Хочется звонить в Москву, жалобно умолять (забыв великую фразу Шкловского о том, что писателю платят в кино за унижение), просить: «Эмма, Галя, камарад Босенко, оставьте в покое лошадь»… Но поздно — фильм уже смонтирован и вообще — какое это кино без белой лошади? Впрочем, в Эльзасе можно забыть про все и забыться. Да и вообще, что мы все о грустном да грустном о каких-то все лошадях, поговорим лучше о дамах.