Я вспомнил, что о нем писала московская пресса, об этом замечательном казаке. У него была феноменальная память, и он удивил своей памятью даже памятливого Солженицына, который приезжал сюда на дачу к своему издателю Н. А. Струве. Позднее Струве, вероятно, и прислал казаку групповые снимки, где он был запечатлен рядом со знаменитым писателем («на хребте людской славы», как красочно выразился о себе сам А. И. Солженицын). Но казак оказался нетщеславным и подарил ценные фотографии матушке… Ныне уже и она тоже покоится на здешнем кладбище, рядом с послушницами… В прежние годы мы иногда беседовали в Бюси с сестрой Елизаветой. Она из какой-то очень знаменитой семьи, кажется, из рода Лейхтенберг-Богарнэ. Однажды на Пасху она подарила мне яичко, а я, не зная, чем ее отдарить, подарил ей свою книжку о В. В. Набокове. Красивая книжка, со множеством фотографий, думал, лучший подарок — книга. А потом проснулся как-то ночью у себя в хуторской тиши и подумал вдруг, что книжка-то нечестивая. Не моя книжка нечестивая — какой спрос с моей книжки: его книжка нечестивая, «Лолита». Я понимаю, что писатель хочет избавиться от наваждения. В. В. написал «Фиальту», «Себастьяна Найта» и еще множество страниц в «Пнине» и «Арлекинах», чтоб избавиться от истории с Ириной, а потом, видно, он избавлялся от призраков малолеток. Но ведь книга — это не тайный дневник. Книга уходит к людям, и если написано хорошо, даже блестяще — тем хуже. И может, своему педофилу Гумберту писатель сочувствует больше, чем распущенной девчонке, которая его мучит. Что ж тогда — права была, выходит, его подруга Шаховская, а не Он, Наш Любимый Гений, и не критик П. Вайль, и не я, набоковский агиограф… Эх, хорошо бывать в монастыре на Пасху. Плохо просыпаться одному среди ночи на шампанском хуторе: неизвестно, когда снова заснешь…