Когда, нарушив правила, Андреев заговорил с дочерью, к ному «подошел лейтенант Браун, но смущенный, вероятно, молодостью моей дочер» весьма вежливо напомнил, что свидания запрещены. Пришлось попрощаться…». Однако и после прощания дочка успела изложить отцу сводки Информбюро. Этот Браун оказался вообще очень милым человеком, не похожим на военного. Французские крестьяне, арестованные вместе с Андреевым ни за что ни про что, недоумевали: «многие из них даже торговали с немцами и неплохо на этой торговле нажились… во французскую голову никак не укладывалась мысль, что можно арестовать просто так, ни за что». Французские узники много ели и пили, но вспоминая по временам, что это все-таки лагерная история, писатель живописует мрачные выходки природы и сцены неволи: «Свистел тяжелый океанский ветер. Ряды стояли безмолвно, и только иногда раздавался отчаянный кашель, разрывавший грудь…». Впрочем, дальше снова нет ничего душераздирающего: «Вино и коньяк, несмотря на запрещение и обыски передач, мы получали довольно регулярно — помогали солдаты из соседней батареи и рабочие… В тот вечер, по случаю Нового Года… было выпито больше обыкновенного… Часовые, приставленные сторожить нас, в тот вечер оказались совершенно пьяными… Именно в такую минуту возможно было устроить восстание в лагере — короткое и безошибочное, но именно этого мы не могли сделать, не имея приказа из штаба ФФИ». Эти товарищи из компартии и ФФИ знали, что освобождать Францию будут американцы, а им останется только объявить после этого компартию «партией 40000 расстрелянных» и бороться вместе с полководцем де Голлем за «примирение нации» и за министерские портфели. В этой обстановке узникам из «Счастливого дома» оставалось только раздеться, изукрасить «тела угольными полосами» и изображать индейцев. Молодой Андреев был выбран вождем, и было очень весело. Впрочем, рассказывая о буйном веселье, автор честного очерка все же не забывает об исторических задачах «сопротивления»: «Шум превратился в грохот — все смешалось — визг, смех, пьяные возгласы, разбойничий свист. И вот, покрывая хаос беспорядочных звуков, раздался голос Рауля, запевшего Марсельезу…