Сережа взглянул на меня вопросительно, точно желая убедиться, стоит ли открывать ларошельские курсы ликбеза. Но тут нам принесли салат и пиво и еще что-то, и я с большим энтузиазмом кивнул Сереже, подумав, что это вообще великая привилегия — посидеть вот так с друзьями у океанского берега и поговорить о чем-нибудь этаком, о чем уже и говорят редко. — И протестанты христиане, и католики христиане, и православные, и даже староверы, и даже эфиопы… — сказал мой любимый друг Сережа, промокнув салфеткой пивную пену на губах, — все они верят в Иисуса Христа, сына Божия. Но иногда среди них возникают споры по поводу того, как следует наилучшим образом поклоняться Христу. Иным кажется, что традиционная вера выдохлась, что священнослужители слишком уж роскошествуют. Так в лоне католической церкви зародилось протестантство. И город Ларошель еще в XVI веке стал оплотом французского протестантства, его даже называли «французской Женевой». Но сперва протестанты справляли свои службы в тех же храмах, что и католики. Никому это не мешало. В Эльзасе и сейчас так делают. Потом протестанты построили свой храм и даже приняли свой «ларошельский» символ веры. — Ну и кому это мешало? — Начальству. Кардиналам, королю. Вроде как бы подданные уходят из-под рук. Большевики и за меньшие отклонения от «символа веры» давали расстрельную статью. Так что в 1573 году герцог Анжуйский, будущий король Генрих III, решил разогнать это осиное гнездо и осадил Ларошель. Но ларошельцы держались твердо, лили на врага со стен кипящее масло и смолу — страшная вещь. Герцог потерял 20000 убитыми и отступил ни с чем. Но еще полвека спустя сюда снова пришли королевские войска… — И мушкетеры короля? — Мушкетеры тоже, но не в них дело… Город был готов к обороне. Во главе протестантов стоял мэр Жан Гитон. Маленький такой человечек… — Маленькие самые противные, — сказал наш друг-водитель, — вспомните Ленина, Сталина, Наполеона, Мао… Им же надо в большие люди выбиться. — Точное наблюдение, — подтвердил Сережа, — и он сказал, этот Гитон: «Видите мой кинжал. Всякому, кто заговорит о сдаче, всажу его в грудь. А я заговорю, вы мне всадите…»