Мне попал как-то в руки номер парижской «Иллюстрированной газеты» за 1928 год, где в «Театральной хронике» сообщалось, что «божественная Ида» только что вернулась из своего триумфального турне по Италии. На вопрос корреспондента журнала, пожелала ли она встретиться с самим Муссолини, «божественная Ида» ответила: «О, нет, он слишком занят! У него в день пятьдесят свиданий. А я не привыкла быть пятьдесят первой. Шутки шутками, но эмигрантский читатель и впрямь верил, что, если б «божественная Ида» захотела встретиться с Муссолини, ему было б не отвертеться. А может, и не устоять… Встречалась же она с великим Габриэле д’Анунцио… И кто такая «божественная Ида», тогдашнему читателю не нужно было объяснять — тем более что портрет этой сорокалетней красавицы, одетой по последней парижской моде, украшал обложку журнала. «Божественную Иду» знали и те, кто сроду не бывал в балете: ведь фотографы обожали ее снимать, а издатели жаждали печатать ее портреты. Еще больше любили делать ее портреты художники: Ида во всех видах и позах (позы ее были неповторимы), в самых изысканных костюмах, специально для нее спроектированных великими художниками, или — в чем мать родила. Так сказать, ню… «Господи, бывают же такие длинные, такие стройные, такие изысканные женщины, отчего они не встречаются нам с вами?» — думал мечтательный читатель. К упомянутому мной 1928 году балерина Ида Рубинштейн создала в Париже собственную балетную труппу и исполняла в ней до самого 1935 гола ведущие роли в специально для нее созданных постановках на музыку Баха, Равеля и Стравинского с хореографией Брониславы Ннжннской н Леонида Мясина. Но первый свой шумный успех она познала чуть не за двадцать лет до этого в парижском театре Шатле в Русских сезонах Дягилева. В «Египетских ночах» Аренского (в Париже балет назывался «Клеопатра») Ида Рубинштейн исполнила заглавную роль и, как писал критик, затмила саму Анну Павлову, оказавшись «в центре балета»: Высокая, неправдоподобно тонкая фигура, красивое бесстрастное лицо — все в облике этой хрупкой, похожей на натянутую струну женщины было необычно, влекло обещанием упоительных контрастов, пугало леденящей отрешенностью».