После вандейских (и последующих марлотских) трудов у Прокофьева появляется, по его убеждению, «солидный капитал для переговоров» — его «большевистский балет», который получил в конце концов название «Стальной скок» и который почтенный Александр Бенуа назвал «апофеозом советского строя». Дальше все идет как по писаному: советские посольские работники соблазняют Прокофьева поездкой в Москву, еМу и хочется и боязно ехать, он требует гарантий, чтоб его оттуда выпустили обратно во Францию. Но вот он наконец едет — и раз, и два, и три, начиная с 1927 года. Страшные годы выпали ему для увеселительно-деловых поездок в Россию. Террор крепчает, тюрьмы заполняют невинные, миллионы крестьян гибнут от голода, но интеллигент Прокофьев предпочитает ничего этого не замечать. Его, желанного гостя, чествуют, славят и кормят на убой, притом бесплатно, на халяву. И меха для жены Пташки оказались совсем не дороги. Композитор понимает, конечно, что многое тут подстроено для интуристов, напоказ, уже знает, что кругом царят нищета и террор, даже то понимает, что за ним следят, ходят по пятам. Более того, он узнает, что его кузен Шура уже в лагере, что остальные родственники бедствуют и дрожат от страха. Однако композитор настойчиво убеждает себя, что его все это не может коснуться. И вообще, выгодней ничего не замечать. Или подыскивать всему какие-нибудь милые объяснения. Вон, скажем, нищие на всех станционных перронах подыхающей от искусственно созданного голода Украины: так, наверное, это один и тот же хитрый нищий, специально переодетый во вшивое тряпье, подходит к нему на каждой остановке (кстати, очень остроумная догадка — можно этим жуликам не подавать милостыню). И на чай официантам давать не надо (ибо надо быть «лояльным к власти»). Ну, а кузен Шура, сходящий с ума на лагерных нарах, он ведь за это «не в обиде на власть», как неоднократно уверяет и себя и нас композитор, — ведь он даже неплохо выглядит, Шура, ему, наверно, там хорошо, в лагерях. Да и прочие былые аристократы и родственники — живут себе в «сухих» уютных дворницких и подвалах, живут в дружных советских коммуналках, они «все довольны». А главное, что сам он будет жить по — другому — будет жить как Алексей Толстой. Да и вообще, кому верить — этим голодранцам или товарищам из ГПУ? Ясно что верить надо кому удобнее.