Здесь все звали его Лёлик, он был женат на сестре Льва Оболенского Наташе, и у него тоже были фавьерские стихи… Посмотри, кем над морем июльским луна зажжена? Кем — любовь? Посмотри, это данное Богом вначале Для обмена на жизненный опыт, на опыт печали. Потом Оболенским пришлось переправлять Лёлика в Швейцарию, чтоб его не убили немцы, как убили всю его семью. А потом немцы устроили на франковской даче какой-то свой штаб, а уходя, взорвали дом. Когда высадились американцы, Алеша Франк, хорошо говоривший по-английски, увязался за ними на машине — воевать против немцев. Но повоевать не пришлось: машина подорвалась на мине… Я пошел в тупик Сарьет, куда направил меня Эрик, прочитал надписи на старых почтовых ящиках, и на одном нашел знакомое имя — Метальников: «Вилла Метальникова». Было тихо, и пусто, и жарко. Одна из дач, судя по царившему на ней запустению, явно русская, стояла совсем заброшенная и открытая. В этой части холма и были когда-то, кроме дачи Метальникова, дома Богданова, Милюкова, Крыма, Оболенских… У каждой дачи я кричал, звал живых: «Есть кто-нибудь?». Никто не откликнулся. Я присел на чью-то низкую ограду. Кажется, это и была дача Когбетлянца, в которой был потом русский пансион. Сморённый февральской жарой, я то дремал, то просыпался и вспоминал былых обитателей этого ривьерского Коктебеля. Здесь жили и художники, и писатели. Один из них был самый заядлый, коренной фавьерец, он даже домик себе здесь построил — знаменитый сатирик Саша Черный. Когда-то, уставая от петербургской столичной суеты и газетной полемики, Саша Черный мечтал: Жить на вершине голой, Писать простые сонеты и брать у людей из дола Хлеб, вино и котлеты. И вот в эмиграции сбылась как будто мечта поэта. Он поселился на лесистом холме, он здесь понемножку писал, он бродил по окрестностям. А милая его супруга Марья Ивановна Гликберг варила ему суп, а порой и жарила котлеты. И с «людьми из дола» отношения у него были прекрасные — он ведь вообще был добрый человек. Он даже перестал быть сатириком: стал «самым грустным» юмористом. Да и кого было разить? «Лежачего бей осторожно, — говорил он теперь, — особенно, если он твой брат-эмигрант, так что «мудрость жалости» нужна, ведь куда ж ему податься, эмигранту: остается лишь «угрюмый и ущемленный советский быт, столь же непонятный для нас, как Китай иностранцам», или мирный быт Прованса. Надо вписаться в него, полюбить его, не то пулю себе в лоб…