В первые шесть или семь лет моей жизни во Франции вторую половину июня мне посчастливилось ежегодно проводить на Олероне. Помню, как удивил меня поначалу этот мало похожий на знакомые мне уголки Франции плоский, как стол, тридцатикилометровый остров, пахнущий рыбой, солью, цветами, травами, хрустящий ракушками на береговой и на проселочной дороге. Я уходил на прогулку через сухой лес и просоленные пустоши, изрытые каналами и прудами, где некогда добывали соль: теперь здесь разводили моллюсков, устриц и рыб… Аисты нехотя взлетали с заболоченных прудиков, волоча за собой ноги, земля белела от соляного налета, и лишь иногда вдруг, как посланница другой, более благодатной земли, вздымалась среди этой протестантской скудости роскошная пиния. У скромных беленых домиков цвели мимозы и олеандры, вздымались к небу тамариски, агавы и фиговые деревья, а пустынный берег возле Старого Перротина был подчинен океанским правилам, строгому ходу времени. В часы, точно указанные в расписании, висевшем на стене деревенской булочной, океан вдруг уходил, выпрастывая огромные просторы убитого, мокрого песка, по которому так приятно ходить босиком. Почти внезапно мелели каналы, печально обнажая ил и грязь, в которые погружались опрятные крашеные лодки и белые яхты. А потом потихоньку, исподволь, начинался прилив — исчезало бальное пространство убитых песков на берегу, прибрежная чаша заполнялась до краев, до прогретых дюн и сосен, и яхты теперь как ни в чем ни бывало, с былой горделивостью красовались на воде… Надо было только спокойно, без суеты ждать прилива — океан учил терпению и достоинству, а мерцающие вереницы прудов таили былые тайны… Не одному мне, но и людям, лучше меня знавшим Францию, остров этот при первом знакомстве казался удивительным, ни на что не похожим. «Представьте себе, — писал Виктор Гюго, — что на земле плашмя лежит стекло, а на нем лестница, а еще лучше, что на земле лежит плашмя оконная рама со стеклами; и представьте себе, что эта рама имеет четверть лье в окружности. Это и будет соляной водоем или болотце.