Сергей Сергеевич этого последнего кровопролнтья уже не увидел, но думаю, ему и за 30-40-с годы хватило страха — когда шлепнули столько пылких друзей, когда придушили Горького, посадили Шухаева с женой, когда повесилась Цветаева, когда распинали Зощенко с Ахматовой, а музыкальным рабам, милостиво наградив их в очередной раз и похвалив за «партийность, патриотизм и народность», вдруг вынесли презрительный, устрашающий и простецкий приговор: «сумбур вместо музыки»… За сумбур можно было к стенке, как Эфрона, и за меньшее стреляли… Ну, а покинутый Прокофьевым сен-жильский пляж недолго скучал без русских. В 1926 году, перебравшись из Чехословакии во Францию и съездив в Лондон для сбора средств среди имущих поклонниц, эмигрантка Марина Цветаева осуществила давнюю свою мечту — пожить близ океана. Поселилась она в Сен-Жиль-Круа-де-Ви (может, Прокофьев и дал ей адресок где-нибудь на кламарском сборище у Андреевой, где он часто играл, или у Сувчинского). Цветаева отдыхала, бродила по дюнам и пляжам, писала длинные письма друзьям. Было ей, конечно, ужасно скучно. Во время Гражданской войны, когда муж Цветаевой Сергей Эфрон сражался в рядах Добровольческой армии, Цветаева написала поэму «Лебединый стан», которая прославляла белое движение… Против одного из своих стихотворений о донской, русской Вандее Цветаева сделала даже пометку, что эти стихи — ее самые любимые. Вот они, эти стихи: Кто уцелел — умрет, кто мертв — воспрянет. И вот потомки, вспомнив старину: Где были вы? — Вопрос как буря грянет. Ответ как громом грянет: — На Дону! Что делали: — Да принимали муки, Потом устали и легли на сон. И в словаре задумчивые внуки За словом долг напишут слово: Дон. Это было написано 30 марта 1918 года. С тех пор утекло много воды, Дон остался далеко позади, а эмигрантка Цветаева после Берлина, Мокропсов и Праги, после северной окраины Парижа добралась, наконец, на долгий отдых в настоящую Вандею. Жалуясь в вандейских письмах на холода, которые, как часто бывает во Франции, вернулись на берег в мае-июне,