На старенькой фотографии был пляж, полосатые тенты н кабинки на пляже, какне-то люди в непляжной (с нынешней точки зрения) одежде — дамы в белых блузках с оборочками, мужчины и дети в шляпах — что-то похожее на кадры из фильма Висконти «Смерть в Венеции». Но самой поразительной была подпись: «Начиная с 1910 года у русских семей вошло в обыкновение приезжать на лето в Бойярд, и здесь составилась таким образом русская колония». Где она, эта русская колония? Разметали ее войны, революции, обнищание? Вернувшись в Париж, я позвонил Саше, сыну Вадима Андреева: он ничего не знал о тех русских, не знал даже, кто посоветовал матери и тетке (обе были дочери эсера В. Чернова) поехать на дачу на Олерон перед самой войной… В те первые годы моей французской жизни русские голоса и русские лица чудились мне здесь то и дело. Однажды в бойярдвильской булочной маленькая женщина обернулась ко мне, и я вскрикнул от неожиданности: — Дама с собачкой! — Нет — сказала она по-русски с легким акцентом, — дама с ребенком… Она была до изумления похожа на нашу университетскую актрису Ию Саввину, и она оказалась русской, дитя Первой волны. Она была ученый, палеонтолог, работала в музее. По-русски заговорил со мной близ нашего коттеджа и долговязый историк-поляк Павел Кожец. Он был польский марксист-коммунист, читал курс по истории партии, но потом партии стало выгодно объявить его сионистом, и его отпустили во Францию, где он читал тот же курс. Я считал, что он легко отделался, но он был со мной не согласен. Мы спорили по всем вопросам. Он полагал, что Владимир Ильич подцепил свою дурную болезнь в Польше. Я считал, что эта гипотеза попахивает польским национализмом. Ильич мог подцепить ее в Париже, а мог не иметь ее вовсе… За многие годы жизни на Олероне русские встречались мне только дважды, но их голоса звучали в моей памяти чаще.