Позднее я слышал и читал много ностальгических воспоминаний об Эксе (Зоя и Алексей Оболенские учили там русский, Роман Кацев-Гари написал там свой первый роман, который якобы рецензировала сама Мария Бонапарт, ничуть не меньше), но от того, первого раза осталось лишь воспоминание о проспекте, о кафе, о площади с фонтанами. Позднее я не раз бывал в Эксе, один раз в гостях у молодого художника Бернара, который был очень добр ко мне, потому что я знавал Советский Союз. В воображении Бернара я был как бы тоскующий изгнанник, посланец рая. Бернар ничего, конечно, не зарабатывал картинами, и ему это надоело, так что он мечтал свергнуть режим и, если можно, взорвать мир. У него было много времени, и мой приезд, к радости его жены, отвлек его от этих пылких мыслей. Жена Бернара работала в прокуратуре, так что на жизнь им хватало, и оба они очень любили этот свой Экс-ан-Прованс. Бернар сказал, что и я его непременно полюблю, этот город. — А где у вас тут самое-самое? — спросил я по привычке, и Бернар повез меня за окраину города, откуда я вдруг увидел одинокую могучую гору, творение Величайшего Художника. Как я смогу достойным образом описать изгибы горы, железный крест в высоте, теплый свет провансальского вечера, блеклую синеву раскаленного неба?.. Я с надеждой взглянул на Бернара: он ведь был художник. — Узнаешь? — спросил он. — Да где-то я это видел. Где-то, когда-то… — Гора Сен-Виктор, — произнес Бернар торжественно. — Великая гора. Великий Сезанн. Ну да, Сезанн, Поль Сезанн, он был одержим этой горою, оставил, наверное, шесть десятков картин, на которых предстает эта гора, через нее он хотел выразить нечто неуловимое и может, невыразимое, тайну жизни и тайну творенья, в красках выразить вечность, а может, и мимолетность. Передать их смешеньсм красок на холсте, быстрым касанием кисти, как он выражался, «модулирующей модуляцией». Хотел передать третье измерение предмета, структуру предмета. А предметом и была для него гора Сен-Виктор, уже сотворенная однажды величайшим Творцом.