Выйдя из красного двухэтажного автобуса, Дженни обнаружила пропажу и стала рыдать безудержно. Подошел рослый, красивый полисмен (по ихнему «бобби») и спросил, о чем можно так убиваться. Дженни сквозь слезы объяснила ему, что она напрасно уехала из Дижона в Париж, что в Дижоне было лучше и что вот теперь, в довершение всех бед у нее вытащили деньги и документы в Лондоне. Рослый полицейский сказал Дженни, что все это не стоит ее слез, потому что все это поправимо. Лучшая в мире лондонская полиция изловит воришку, хотя вообще-то, конечно, негоже такой красивой девушке странствовать в одиночестве. Но и это поправимо, потому что он, например, холост, Дженни может выйти за него замуж и тогда уж она точно будет чувствовать себя в безопасности. Дженни показалось, что идея рослого полицейского не лишена смысла, и, получив одобрение родителей, Дженни стала готовиться к свадьбе. Конечно, она не смогла утаить от жениха-полицейского своего обещания послать мне бумагу, и он сказал, что у них в Скотланд-Ярде на подобные контакты с русскими (тогда мы назывались советскими) смотрят косо. Дженни попала в трудное положение. (Обо мне уж и говорить не приходится. Честно говоря, мое мнение о Скотланд-Ярде, и без того не слишком высокое — сколько раз они осрамились в глазах Шерлока Холмса и Эркюля Пуаро — упало до нижней отметки: лучше 6 они косо смотрели на карманников и террористов, чем на пожилых русских писателей, сроду не ездивших за границу). В конце концов Дженни решила, что она не будет сердить жениха, связываясь с приглашением «по всей форме», а просто пошлет мне на бланке Сорбонны милое письмо с приглашением на обед. Получив это светское письмо, я упал духом, но однажды, в добрую минуту (много ли их в жизни?) мне пришло в голову показать это письмо милиционершс из ОВИРа, и она, к моему изумлению, сказала, что не надо терять надежду, потому что им увеличили квоту на частные поездки во Францию «под визит товарища Брежнева», а новых заявок что-то никто не несет.