Ситуация в бельведерском раю не простая. Недаром Рощин (к которому явно благоволит Галина) ехидно называет виллу «монастырем». Ко всему вдобавок — скудость, все больше тревожащая и Веру и Бунина. И бедность. И сны. Бунину уже 63 (и его дни рождения справляются, конечно, более пышно, чем Верины), но жизнь еще прекрасна, хотя выпадают дни, когда не пишется, не спится. Но зато какие бывают утра, рассветы, ночи! Ученица и возлюбленная Бунина Галина тоже старается «живописать словом» грасские рассветы, звездные ночи, закаты: Гуляли с И. А. перед обедом (читай — ужином — Б. Н). Был какой-то зловещий закат, множество разнообразных и ярких красок… Все было освещено сирене-фиолетовым, лица, стены, деревья. По зелено-меловым листьям огромной агавы текло лиловое. 9 ноября 1933 года Бунин сидел с Галиной в местной киношке, во время сеанса в зал вошел Зуров и сообщил, что звонили из Стокгольма: Бунину присуждена Нобелевская премия. Вершина жизни. Дальше все пойдет хуже, но пока все вместе едут в Париж, и Вера Николаевна заносит в свой знаменитый дневник следующую запись: «Уже ощущение славы явственнее. Уже живем в Мажестике. Уже заказываем манто у Солдатского. Больше всего Вере Николаевне нравится «ездить на такси и смотреть вокруг». Наконец-то Бунин снова может жить по-старому, по-барски. В Стокгольм за премией он берет и Веру, и Галину. На обратном пути, в Дрездене Бунины побывали в гостях у философа Федора Степуна, у которого жила в то время сестра Марга. «Странная большая девица — певица. Хорошо хохочет», — записывает о ней под Рождество Вера Николаевна, не догадываясь, какую роль сыграют и эта странность, и этот хохот в жизни их мирного «Бельведера». Лет пятнадцать тому назад, посетив Ирину Одоевцеву в ее грустной квартирке в XV округе Парижа, я спросил ее, помнит ли она Галину Кузнецову или Маргу Степун, и Ирина Владимировна, сразу оживившись, сказала мне, что Галина была «очень женственная».