Собственно, вандейцы были тоже неповоротливы, равнодушны и терпеливы — как все труженики. Они не озаботились ни когда отрезали голову королю и прекрасной королеве, ни когда стали терзать церковь и сотнями убивать священников. Так что они оказались не в большей степени католиками и монархистами, чем прочие французы. Но потом «синие мундиры» потребовали на заклание их деток. Начался «экспорт революции». Термина «мировая революция» или термина «перманентная революция» (весьма модного нынче среди французских недоучек) тогда, конечно, еще не было в ходу. Но, вероятно, уже у тогдашних «синих» появилось (как позднее у т. Ленина и других вождей подрывного Коминтерна) ощущение, что в «отдельно взятой стране» такое насилие долго не продержится (они ошибались, ибо пределы и устойчивость насилия не были изучены — оно может держаться долго). Так вот, в революционной Франции объявлена была мобилизация в армию. И тут стало заметно, что лозунг «равенства» уже стал усложняться и иные из граждан, успевшие крупно нажиться на революции, а также лица, близкие к Комитету, стали «более равными». Так что этим гражданам без труда удавалось уберечь своих детей от воинской повинности, а на завоевание отсталого мира должны были отправляться дети вандейских крестьян, и без того, между прочим, занятые в хозяйстве. Вот тут только вандейцы возмутились. И тогда решено было людьми из Конвента и из Комитета наказать их безо всякой жалости и со всей наглядностью, чтоб другим неповадно было. Собеседуя в тот вечер о прекрасном, мы держались в стороне от трибун с навесом… Стал накрапывать дождь, и боюсь, что к тому времени, когда я смог наконец угомониться, закончив свою отповедь людям из французской левой и полутроцкистской прессы, куда не ступала моя неподкованная нога, вокруг меня оставались лишь полицейские и собаки.