Еще в 1903 году они ездили вместе в Веймар. Жид объяснил им, что его волнуют только молоденькие мальчики, но что, признавая высокие человеческие качества Элизабет, он хотел бы сделать ее матерью своего ребенка. Великому «аморалнету» удалось осуществить свой план. Позднее Жид встретил среди «сынков» гомосексуального принца Кокто молодого Пьера Эрбара, который ему приглянулся и которого он взялся излечить от пьянства и наркотиков (опиумный дым витал над сборищами у Кокто). Исцеленного Пьера до крайности полевевший Жид пристроил журналистом к Луи Арагону. Понятно, что и Пьер Эрбар стал яростным коммунистом. В свой черед его даже учили чему-то хорошему в коминтерновской школе под Москвой (может, гранатометанию). Через Эрбара была внушена Жиду, который стал к тому времени самым влиятельным французским писателем, идея поездки в Москву для прославления главного вождя коммунизма Сталина, уже одержавшего верх над всеми прочими претендентами на этот пост и готовившего им казнь. Процедуру эту Москва должна была освятить поддержкой еще одного влиятельного зарубежного властителя умов. Прочих сговорчивых французских знаменитостей, вроде Роллана и Барбюса, Кремль уже использовал с той же целью, отработал. Теперь дошла очередь до Жида. Его пригласили к постели умирающего Горького. Как полагают современные горьковеды, скорее смерть Горького была приурочена к приезду Жида, чем приезд Жида к его смерти. Так или иначе, остроумным режиссерам из НКВД удалось синхронизировать эти два события. Жид приехал, произнес траурную речь с трибуны мавзолея, два месяца колесил по стране, был осыпан царскими почестями, но по возвращении во Францию написал, что в России не тот коммунизм, о котором он мечтал, а ради того, что он видел там, не стоило и стараться. Собственно, это замечали и многие предшественники Жида, но все по возвращении из заветного путешествия молчали «для пользы дела», чтоб «не повредить революции», или из страха перед опасными службами
«нового мира».
