Михаил Осоргин вспоминал, что «всегда, когда бывали сборы на бедных-безработных, на детей или благотворительные вечера, — в числе первых с воззванием выступал А. Черный… И по личной доброте, и по личному пониманию, что такое нужда, и, конечно, ради единственного радостного удовлетворения, — что вот можно, ничего как будто не имея, дать больше, чем дает имеющий». Когда я вернулся с прогулки, в моем тесном гостиничном номере еще шла уборка. Молоденькая уборщица сообщила мне, что ее зовут Алина и что уборка подходит к концу. Алина, сжальтесь надо мною, — сказал я,- Быть может, за грехи мои, Мои ангел, я любви не стою, Но притворитесь, этот взгляд все может выразить так чудно…» — Хотя, строго говоря, дорогая Алина, Мне не к лицу и не по летам, Пора, пора мне быть умней…» — Что это за язык такой? — спросила Алина. — Это русский, — сказал я, — великий, могучий, правдивый и вечно свободный, даже в неволе. Но стихи написал не я, а один человек с примесью африканской крови, по фамилии Пушкин. И в ту михайловско-тригорскую пору ему, пожалуй, еще не было тридцати, а уж мне-то, голубушка Алина… Алина ушла, унося мокрую щетку, обогащенная новыми ненужными сведениями. В результате этой беседы на лестнице моего отеля «Терраса», где номер стоит дешевле, чем ночлег в бараке любого американского придорожного мотеля, меня остановил ресторанный повар, лихой, усатый мужик по имени Шарли, который сказал: — Вот я давно хотел спросить. От чего у нас столько русских на кладбище в Борме? — Это из-за Фавьера, — сказал я. — В той части вашей бормскон коммуны, что лежит ближе к берегу и называется Ла Фавьер, там жило до войны много русских. Но вы правы, Шарли, мне непременно надо навестить это кладбище, покуда я в Борме. На завтра я встал ни свет ни заря. «Встань пораньше, встань пораньше, — пел когда-то любимый поэт моей юности, — встань пораньше, когда дворники маячат у ворот…» И вот я встал рано, вышел на площадь из своей гостинички, свернул на какую-то по средневсковому живописную улицу Борма и правда — увидел дворников. Они подметали и собирали в кучку золотые опавшие катушки мимозы.
Мар 26
