И вот Саша Черный бродит по окрестным городкам, вроде Борма, по рыбацким деревням, с симпатией всматривается в здешних рыбаков, виноградарей, в обывателей, стариков и старух, в детей и девушек… Но, конечно, людям этим даже трудно представить себе, от чего бежали русские изгнанники, что они перенесли, трудно даже вообразить, сколько они потеряли. Вот пришла к Саше в гости старая соседка-француженка, пришла пожаловаться на убытки, на недостатки. Поэт смотрит на нее и думает: Эмигрант, подбитый ветром, Долго слушал я соседку, И казалось мне, что Ротшильд Горько плачет мне в жилетку… Вон внизу за перелеском Дом ее стоит как крепость… Дом, семья, покой, достаток…. Вот когда б на нашего человека посадить ее хоть на день… И все же и ныть нечего, что пользы без конца распаляться, гневить Господа, как политизированный этот эмигрант: Что же ты, пришлец, томишься? Подарить тебе весь берег, Чтобы ты земле и небу не устраивал истерик?
Не пора ль к собакам бросить Прометеево наследство и, идя навстречу моде, Добросовестно впасть в детство? Сам себя призвав к порядку, Я пробил тростник боками. И пошел сквозь бор в местечко В будь» сражаться с рыбаками. Ну да, лучше нехитрая игра в шары, в пстанк, немногословная беседа с крестьянами, чем вечные жалобы… Нет, прежнее не изгнать нз души, не забыть потерянное, а все же, думаю, неправ был друг Саши Черного Михаил Осоргин, писавший, что поэт не нашел счастья на своем холме. Фавьерские стихи Саши Черного проникнуты радостью жизни, симпатией к местным работягам и мирному быту этой чудной провинции — Прованса, к его солнцу, его неге, его морю, небу, его запахам, к его вину и винограду. Но и к бледным дачникам тоже, приезжающим из парижского шума и скудного эмигрантского быта.
