Одно время я думал, что различаются эти подвиды, как различаются простые лесбиянки и активистки феминизма. Скажем, идейностью, прозелитизмом, активизмом. Но вот уже несколько лет как перестал и думать об этом, и входить в воду… Помню, что уже минут через пять после того, как я впервые прилюдно снял трусы в дюнах пляжа Сомонар, я почувствовал себя вполне «натуристски» и вполне натурально. Я осмотрел свою маленькую семью и остался доволен осмотром. Потом я пошел в воду. Ну да, мы были в раю… Когда я вышел из воды, на пути у меня, у самого берега лежала французская семья. Обнаженные папа, мама и две дочурки лет восемнадцати-двадцати. Они расспросили меня о состоянии воды, а я, забывая о своем срамном виде, спросил у младшей из дочек, что она читает. Французы оглядели издали мою семью и сказали, что у меня чудная дочка. — Мое лучшее произведение, — сказал я и отчего-то вдруг застеснялся. Потом поблизости от нас расположился странный длинноногий нерусский мужик в очках. Убаюкивая дочку, я стал напевать ей нашу дворовую песенку: Один интеллигент уселся на дороге, Расставив широко свои худые ноги, И кое-что еще, и кое-что другое, О чем не говорят, на что смотреть нельзя. Очкарик оживился и спросил, про что я пою. Сперва я подумал, что он понимает по-русски. Потом, отбросив эту параноическую мысль, я сказал, что это народная песня, с легким политическим привкусом. — О, русская музыка! — восторженно сказал очкарик. — Чайковски, Шостаковски… — с минуту подумав, он добавил, — Солженицки… Говорить больше было не о чем. Победила дружба. Вскоре я заметил, что в двух местах на вершине дюн, в кустах поблескивают какие-то странные стекла. Приглядевшись внимательно, я разглядел подзорную трубу, и даже фотоаппарат. Поскольку я ненадолго приезжал в те годы из Москвы во Францию, я подумал, что это Они. Ну да, Они выследили Меня на пляже. Зачем? Уж зачем-нибудь выследили. У Них никогда не знаешь, зачем.
Мар 07
