Это был первый город на моем французском автостопе — такое не забывается. Я приплыл из Одессы в Марсель на теплоходе «Литва», отправил с попутчицей-пассажиркой все вещи в Париж, и с легкой душой, с ковровой таджикской сумкой через плечо (в сумке были русские сувениры и зубная щетка) зашагал на окраину Марселя, чтоб попробовать, удастся ли мое первое путешествие по Франции автостопом. На окраинной улице Марселя я увидел, что там стоит на углу путник, который ловит попутную машину. Это был студент-англичанин, совсем пацан (лет на 30 меня моложе, но и я был молод тогда, ох, молод). Он сказал, что обычно в это время он добирается в Экс-ан-Прованс (Aix-en-Provence), потому что там есть хорошая и недорогая студенческая столовая, он ездит обедать. Я был потрясен этим сообщением. Меня впервые (по частному приглашению) выпустили погостить во Франции, я совершал великое путешествие жизни, вышел на дорогу, исполненный дерзости и сомнений (первым из советских русских), а он, этот пацан, который по французски почти не говорил (английский у него был в порядке) ехал закусить в знаменитую студенческую столицу Прованса. Показалась машина. — Езжай первым, — сказал я, — а я поучусь. Я увидел, что он не поднимал руку, а просто с небрежностью оттопырил палец правой руки. Машина остановилась, и он укатил. Я решил попробовать, оттопыривается ли с должной небрежностью мой нетренированный палец, и тут передо мной остановилась странная машина, вроде открытого джипа — «меари». За рулем сидела молодая, с хипповой небрежностью одетая француженка. Мое бесконечное французское путешествие на попутках началось — мои сто дней. Ее звали Манун, и она высадила меня очень скоро на широком, обсаженном каштанами проспекте, в самом центре Экс-ан-Прованса. Я огляделся. Два десятка столиков кафе было выставлено под каштанами на широченном тротуаре, а за столиками сидели студенты — арабы, англичане, французы, черные африканцы, один совсем рыжий и один совсем русый, может, скандинав. Одни молча сосали через соломинку что-то подкрашенное, другие толковали на всяческих языках, а проспект уходил вдаль, красуясь ровными рядами своих могучих каштанов и красивых, богатых домов, и я подумал, что там, дальше и еще дальше, наверно, много вот таких же водопойных кафе, и везде за столиками — студенты, сидят, говорят о чем — то своем — о Кафке, о девках, о Бернаре Пиво и пиве, о чистых доходах за мытье ресторанной посуды и «грязном капитализме» (тогда здесь все долдонили о «грязном», теперь он то ли отмылся, то ли подсушил репутацию, а социализм свою подмочил — но все преходяще).
Апр 06
