Высокий человек стоял за калиткой, опираясь на палку, и смотрел на меня. Наверное, он там был давно. Заходите, заходите — сказал он но-русски. Я вошел, представился. Это был сын художника, Кирилл Борисович, тот самый, которого супруги Григорьевы в пятилетием возрасте увезли в лодке по Финскому заливу, спасая от страшной российской судьбы. Впрочем, вовсе от судьбы не уйти. Молодой Кирилл был в юности высоченным, мускулистым атлетом, которого отец любил писать полуобнаженным. Сейчас бывшему атлету шел 87-й год, недавно стало трудно передвигаться, но он жил один в чудом уцелевшем, нетопленом уголке полуразвалившейся виллы на каком-то тряпье, близ давно простывшего (судя по тому, что в нем валялось старое кресло) очага. Понятно, что и постель хозяина представляла собой медвежью берлогу. Зато в выстуженном былом кабинете отца с еще застекленным потолком стояли на полке какие-то книги, отцовские картины, альбомы с фоторепродукциями картин, с письмами и открытками всех знаменитых русских людей первой половины XX века. Хозяин виллы (чья бабка с отцовской стороны, а может, и дед тоже, носили фамилию Линденберг, а мать — фамилию де Броше) был истинно русский человек и предпочитал свое крошечное грязное поместье чистоте и теплу здешнего старческого дома. Таков, судя по всему, был его выбор. Окружавшие дом крошечные джунгли с экзотическими южными растениями были замусорены белыми банками от консервированной энергетической смеси. При их помощи мой гостеприимный хозяин решал «проблему питания» (которую добрых 75 лет не могли решить в России большевики). Мы долго беседовали с ним на родном языке, а потом пришло самое трудное: мне надо было уходить, оставляя его одного в холодной руине. Я понял, что он боится оставаться, вероятно, снова надолго, в полном одиночестве. Он сказал, что он проводит меня до кино и останется смотреть фильму. Какого кино, где кино? Он вышел со мной, не закрыв калитку. У меня было впечатление, что он не намерен возвращаться… Оказалось, что ходить он почти не может.
Май 24
